При этих словах захотели было люди кинуться к старосте, качать его, да гостей устыдились. "Ладно, - думали они про себя, - еще успеется".

- Как вы знаете, - уже не столь бодро продолжал Даунорас, - король подарков окочурился, детей не оставил, а внуки, как верно заметил господин, за здорово живешь быков не одалживают. Увозят они нашего Должника, выкормка нашего, музыканта... И все же давайте не будем плакать и рыдать - ведь не навсегда расстаемся, не в рекруты отдаем. Разве ж мы его в путах уводим, силком гоним, - нет, он сам по своей воле, все уже говорено-обговорено... Руту с собой возьмет, в Гродно их ксендз обвенчает... На свет белый поглядят, поживут вместе, да и вернутся посмотреть, хорошо ли тут бык быкович потрудился...

И вдруг староста смолк, увидел, что люди его не слушают - все на Должника смотрят, а женщины украдкой вытирают передниками глаза. "Самое время привести сюда того Клеменса, - решил про себя Даунорас, - пока люди вконец не раскисли - поди, и не разберут сквозь слезы, что за богатство им привалило".

Не успел староста с купцами уйти к реке, как женщины, дав волю слезам, зарыдали в голос. А мужики по очереди принялись утешать Должника: мол, в рубашке парень родился, все равно терять ему нечего - разве что лапти да Алялюмасовы щи, небесами забеленные.

Должник с котомкой в руках с трудом, словно мякинный хлеб в голодуху, глотал подступавший к горлу горький комок да молча озирался - не идет ли Рута?

Наконец Алялюмас привел засоню. Может, и не засоню вовсе, а просто хлопотунью: Алялюмасу сказала, что замесила тесто, а оно из кадки выползло, а тут у матушки, как на грех, поясницу схватило... Главное же, что она сказала и при всем честном народе повторила, - никуда отсюда не уедет и матушку одну не бросит. Ведь у Должника этого сегодня одно на уме, завтра другое... Ну уж нет, не такая она дурочка, чтобы от добра добра искать, - чай, единственная дочка у матери, живет в холе, и нечего ей, словно бездомной, по белу свету шататься. Уж она-то, слава богу, никому не задолжала...