Лети, аист белый.

Глянь: на ясене высоком

Там гнездо я сделал...

К Неману, реке глубокой,

Ты сверни, мой аист.

Матушке скажи далекой

На чужбине маюсь.

Перышко-письмо к порогу

Кинь - пусть ждет родная!

Камнем лягу у дороги,

Лишь бы в отчем крае.

Опечалились люди. Пожалуй, только сейчас они всем сердцем почувствовали, кого безропотно отдают купцам. Так и стояли все понуро, не решаясь даже обнять Должника, - не христопродавцы же они, в самом деле! Лишь Жямгулене, припав к дочери, громко причитала:

- Ох, не вернешься ты, доченька... Не увидят тебя мои оченьки, не услышу тебя, нету моченьки... А коли и вернешься, нас уже не найдешь, нет, не найдешь...

- Ну-у-у! - вдруг угрожающе взревел бугай, фыркая от злобы, что о нем забыли.

Клеменсу и впрямь пора было отправляться в одну сторону - на пригорок, а Должнику и Дануте в другую - под горку, к кораблю. И тут неожиданно для всех на валун взобрался Алялюмас. Целое утро он не проронил ни слова, а сейчас громко обратился к собравшимся:

- Люди, постойте! И ты, купец, погоди! Успеешь взять, что тебе причитается. Дай-ка лучше свою шапку.

Купец изумленно протянул шляпу. "Что за штуку собирается выкинуть этот филёзоф?.."

- Давеча, - напомнил он, - мы сами сказали этому купчине - можешь, мол, запирать свой сундук, ничего покупать не будем. А если грош-другой и припрятали, так это на черный день. А сегодня... Да разве может быть день чернее этого! Человека на скотину променяли!

- Что же это такое?! - вскипел купец и повернулся к Даунорасу. - Есть у вас, как у старосты, какая-нибудь власть или нет?!

Но тот лишь сокрушенно молчал: кабы он знал, что невесту потеряет, и глядеть бы в сторону бугая не стал.

- Вы слово дали, да и бык уже на берегу! - не сдавался рыжебородый, хотя Алялюмас еще не успел сказать главного.