- Давайте, братцы, наскребем ему эту тысячу, - произнес смолокур, - и пусть ступает себе с богом.

- А вдруг не потянем? - засомневался кто-то.

- Не потянем - значит, не судьба. Будем жить по-старому.

При этих словах Алялюмас вытащил из-за пазухи узелок, зубами развязал его и вытряхнул в шляпу двенадцать золотых - все, что он нажил за свой век.

- Тащите сюда сколько у кого есть, - с надеждой засуетился и Даунорас. - На свадьбу, на поминки ли отложили - чего там жалеть! Живыми в землю не полезем. А коли кто заставит, бык от беды избавит! Глядишь, через год-другой свое и возьмем.

Кинулся сельский голова домой, не поскупился взять сотенную: пусть Дануте знает - ему для нее ничего не жалко! Швырнул в шляпу и перекрестил, как это делали остальные, расставаясь с сокровищами, припрятанными в узелках, кисетах и берестяных табакерках.

Одного лишь желали люди: чтобы Должник видел, что не очерствели они сердцем, что любят его горемыки девятибедовцы. Ну, и, ясное дело, пусть староста поставит, где нужно, крестик какой-нибудь: ведь может статься, не наскребут они эту тысячу, а уж тогда придется, хочешь не хочешь, все назад забирать.

К счастью, все обошлось, да еще пара горстей нашлось. На эти медяки купцы выставили им бочку красного вина, и пошло веселье невиданное!

А люди и без вина сияли, словно ребятишки, выкупанные под рождество: Должник, всем музыкантам музыкант, остается с ними. А лучший из бугаев Клеменс уже громко мычал, косясь на пепельно-серых коровок, деревенских кормилиц... Бог с ними, с деньгами этими, главное - на душе так светло и радостно!

- Вот ты, Алялюмас, человек! - воскликнул кто-то, наливая из бочонка. - Клади сало на хлеб да пей-ешь на здоровье!

- Должник-то где? Где музыка?! - требовал другой.

Третий, перебивая его, предлагал угостить и быка. С таким господским имечком и обхождение потребуется барское. Гречишной соломой его не накормишь, сухой водой не напоишь...